Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
18:33 

Век невинности, mini, слэш

Лис зимой
on writing ©
Название: Век невинности
Автор: Лис зимой
Бета: только Word
Пейринг/герои: Джон Смит/Гарри Саксон
Рейтинг: R
Жанр: romance, angst, drama
Статус: окончен
Дисклаймер: Доктор и Мастер технически принадлежат BBC, но моральная победа за мной
Предупреждение: AU
Саммари: Гарри Саксон учится в колледже, в котором преподает Джон Смит.
Альтернативная версия событий периода серий Human Nature и Family of Blood.


Неужели это была моя жизнь, неужели в самом деле с первого часа до нынешнего она тянулась покойными нитями какого-то целесообразного серпантина, как представил её биограф на основании бумажного материала?
Стефан Цвейг “Смятение чувств”


У Гарри Саксона холодные пальцы.
Убеждаться в этом обстоятельстве Джону Смиту выпадает возможность за возможностью: передавая тетрадь со своими контрольными работами, Гарри неизменно сопровождает их не только немыслимыми комментариями (“Мои ответы по “Жизни двенадцати цезарей”, сэр. Я написал о том, как они отлично проводили время в Древнем Риме, и упомянул связь Калигулы с собственной сестрой. Хотя не совсем уверен, что на эту тему был задан вопрос”), но и прикосновениями к рукам своего преподавателя, и все эти вовсе не робкие касания постепенно становится решительно невозможно считать случайными.
Собственно, чем дольше Гарри Саксон пребывает в колледже, тем сильнее начинает казаться Джону Смиту, что ничего случайного в мальчике нет совсем. Сами необычные обстоятельства его внезапного появления посреди учебного года вызывают отчетливое ощущение следствия ни небрежно кинутых кем-то игральных костей, а тщательно продуманного плана.
Возможно, раньше такая мысль показалась бы нелепой, абсурдной и попахивающей дешевым романтизмом бульварного толка, но, принимая во внимание примечательную личность юноши, Джон Смит все больше готов допускать в его отношении самые, казалось бы, необычные теории.
Мальчик привлекателен внешне, и его круглое лицо может выглядеть иногда до боли невинным, как изображение образованного и обладающего безупречными манерами юного джентльмена из рекламного буклета, воспевающего прелести того или иного воспитательного заведения.
Но ореол невинности рассеивается почти мгновенно, как тающая в первых рассветных лучах поднимающаяся ввысь испарина земли.
Взгляд Гарри Саксона не позволяет принять его ни за добросердечного ангелочка, ни даже за обычного, ничем не примечательного подростка мучительного периода полового созрения.
Взгляд Гарри Саксона.
Лишь он в нём холоднее, чем его тонкие пальцы.
Тот самый тяжелый, тревожно взрослый и цепкий, как гарпун, взгляд, который Джон Смит замечает каждый раз, когда юноша попадает в его поле зрения, словно Гарри следит за ним постоянно. Царапающий взгляд, от которого делается неуютно, как от сквозняка, и приходится прилагать все усилия для того, чтобы не передергивать плечами.
Смит не может найти никакого разумного объяснения этому взгляду, как и множеству других вещей в своей жизни. Юный Гарри наблюдает за ним так, будто пытается запомнить его черты для того, чтобы изобразить на портрете. Ученик смотрит на Джона Смита с интересом, не поддающимся интерпретации, но кристально ясно тут лишь одно – он использует свои наблюдения вовсе не для создания произведения искусства. В этом взгляде нет ни пристального внимания художника, анатомирующего чей-то облик, ни мечтательной задумчивости начинающего поэта, слагающего по ночам в тайне от всех свои первые вирши, рифмы и образы в которых либо слишком хороши для того, чтобы не быть невольно украденными у классических авторов, либо достаточно ужасны для того, чтобы вызывать краску стыда при воспоминании о них днем.
Но вообразить Гарри Саксона заливающимся стыдливым румянцем Джону Смиту столь же трудно, как представить себе доброжелательно настроенного Далека. И в этом мальчике нет решительно ничего поэтичного, как и нет случайного, более того, он кажется весьма циничным молодым человеком для своего невеликого возраста, и его невыносимые замечания, которые Смит регулярно слышит в своем классе, вызывают справедливое возмущение преподавателя, равно как провоцируют взрывы глупейшего смеха в аудитории студентов.
- Лунки Обри в Стоунхендже? Наверное, отлично подходят для гольфа. Что-то мне подсказывает, что вы должны в него неплохо играть, сэр.
Каждый раз, когда Гарри Саксон произносит “сэр”, Джон Смит испытывает неодолимое желание влепить ему пощечину, чтобы стереть наглую самодовольную усмешку с его юного лица.
В этом обращении нет ни малейших признаков уважения, напротив, Саксон, кажется, старается вложить в него максимальную издевку, словно нарочно испытывая терпение Смита.
При всём этом юноша, безусловно, очарователен, во всяком случае, когда хочет предстать таковым. Смит не раз замечал, с каким чуть ли ни благоговейным вниманием слушают его люди, взгляды которых делаются вдруг пустыми, как зеркала, отражающие чье-то чужое лицо. Другие ученики, обслуга, а иногда даже учителя, слушая Гарри, иногда начинают ритмично кивать, как китайские болваны с шеями на шарнирах, и на лицах их цветут широкие бессмысленные улыбки, словно на свете нет для них ничего приятнее благосклонного внимания Гарольда Саксона.
Вероятно, именно с помощью этого очарования мальчику удается выкручиваться из неприятностей, на которые он буквально напрашивается. Преподаватели жалуются, что он постоянно дерзит на уроках, слуги тихо шепчутся о его особенном высокомерии и презрительном отношении даже на фоне других глупых мальчишек, воображающих, что привилегии положения в обществе избавляют их от необходимости быть вежливыми с нижестоящим, наконец, даже старшие студенты упоминают его безграничную наглость, а Джон Смит…
Джон Смит ловит Гарри с сигаретой, которую тот ловко вертит в пальцах, небрежно прислонившись к дверному косяку центрального входа в позе, отдающей неприкрытой театральностью. Проходящие мимо и разглядывающие Гарри, стоя на улице, другие ученики смотрят на него с восхищением, как на героя, бросающего вызов бездушной системе, подавляющей движения жизни в молодежи путем навязывания архаичных представлений о благопристойности.
Гарри Саксон наслаждается их вниманием со снисходительностью, не приставшей даже тому, кто уже успел добиться чего-то в жизни, помимо той выволочки, которая ожидает сейчас мальчишку за нарушение негласных правил поведения.
Официально курение среди студентов не запрещено, но и не поощряется в силу заботы о ещё не сформировавшихся молодых организмах. И уж, разумеется, позирование с сигаретой среди бела дня там, где любой может заметить, означает переход всяких границ.
- Как это прикажете понимать?! – спрашивает Смит, справившись с первой волной шокированного возмущения. – Что это у вас такое, позвольте полюбопытствовать?
Гарри не прекращает играть с сигаретой, и собственные пальцы Смита подрагивают, их покалывает от горячих и крайне непедагогичных желаний, обрушивающихся на преподавателя при виде подобной несусветной наглости.
- Позволяю полюбопытствовать, - отвечает ему Гарри, показывая свои зубы – достаточно ровные, белые, жемчужно блестящие и многочисленные для того, чтобы Джону Смиту захотелось сейчас выбить хотя бы один из них. – Это табак, сэр, никотин.
- Вы наказаны! – шипит Джон Смит.
- Прочитаете мне лекцию о вреде курения, сэр? – интересуется Гарри невозмутимо, в его глазах горит лихой огонь разбойника с большой дороги, которому сегодня крупно повезло. – Или есть некоторая надежда на небольшой сеанс флагелляции? Если не ошибаюсь, это повсеместно распространенное явление в учебных заведениях текущей эпохи.
Терпение Джона Смита лопается, и радужные искры его мыльного пузыря оседают на ухмыляющемся лице юного Гарри, мерцая, как проекция голограммы.
Схватив его за шиворот с такой силой, что трещит хрустящий накрахмаленный воротник дорогой рубашки, Смит тащит дерзкого мальчишку в свой кабинет.
- С меня хватит! – восклицает Смит с порога. – Довольно! Ваше поведение…
Гарри Саксон целует его.
Он прикасается ко рту учителя губами и, пользуясь его растерянностью, пропихивает ему в рот свой язык, и этот поцелуй так глубок и жаден, словно Гарри пытается выпить всего Смита – его слюну, его дыхание, самое его душу, всё его существо.
- Прошу прощения, сэр, - говорит Гарри, отстраняясь, но не отнимая прохладной руки от шеи Джона Смита – Я вас прервал. Так что вы собирались мне сказать? Я был очень, очень плохим мальчиком? Хуже, чем обычно?
Смит открывает рот, закрывает его, а потом открывает снова.
Его ноги подгибаются, дрожат, его дыхание надрывно, как после удушья.
Когда он позорно сбегает из собственного кабинета, вслед ему несется счастливый смех.

***

У Гарри Саксона горячие губы.
Джон Смит дает себе клятвенное обещание думать о чем угодно, кроме этого, в результате думает о губах Гарри постоянно.
Мысль эта преследует его с неотвратимостью следующего за ним по пятам наемного убийцы и лишь ухудшает его обычную рассеянность.
- Осторожно, сэр! – слышит Джон Смит запоздалое предупреждение и падает, подскользнувшись на мокром полу.
Подняться ему помогает Марта. Это милая и услужливая чернокожая девушка, которая заботится о нём с незапамятных времен. Несколько раз Смит пытался вспомнить, когда именно Марта начала за ним присматривать, но, сколько он ни пытается, день её появления в его жизни никак не желает всплывать в памяти, словно окутанный темным болотным туманом. Увы, это не единственная вещь, досадно ускользающая от его сознания смутной тенью.
- Боюсь, что я всегда так невероятно неловок, - вздыхает он, опираясь на её плечо, пока они направляются к медицинской сестре для осмотра ушибленного колена, на врачебном внимании строго настаивает Марта.
- Боюсь, что именно так, - говорит она с теплой, но странной улыбкой и слегка косится на него с тем выражением, которое он уже неоднократно замечал.
Как и Гарри Саксон, Марта тоже смотрит на него с каким-то испытующим ожиданием, из-за которого Джону Смиту периодически хочется кричать, чтобы добиться от них ответов на вопросы, которые он даже не может сформулировать внятно до конца.
Иногда ему кажется, что он страдает от избирательной амнезии, о которой ему почему-то никто не желает говорить, словно все вокруг играют в диковинную игру, правила которой ему никто не соблаговолил сообщить.
Медсестра Редферн осматривает его разбитое колено, и осмотр этот унизителен и неловок из-за того, что приходится задирать штанину, самому чувствуя себя расшалившимся мальчишкой. Джон Смит догадывается, что не испытывал бы такого смущения, если бы медсестра была пожилой дородной матроной. К сожалению, перед ним молодая женщина с приятным сосредоточенно спокойным лицом. Это спокойствие вызывает у него острую зависть, ведь сам он чувствует себя взбудоражено и нервно даже без воспоминаний о том, как горячи губы Гарри Саксона.
Едва мысль о них касается сознания, как Джон Смит спешит поскорее запахнуть полы пиджака и сменить позу, чтобы к обычной неловкости пациента мужского пола, подвергшегося осмотру привлекательной особой пола противоположного, не добавилось обстоятельство того порядка, который вызывает живейшее желание провалиться под землю от стыда.
К счастью, медсестра Редферн ничего не замечает и прописывает ему день покойного отдыха в постели и примочку для ушибленного колена.
Джон Смит благодарит её, чуть ли не заикаясь от волнения, и Марта помогает ему подняться наверх по лестнице, ведущей в его комнаты, и оставляет, бросив напоследок ещё один взгляд, в котором тревога смешана всё с тем же странным ожиданием.
Джон Смит обещает себе, что однажды он выяснит, что всё это означает, и, сосредоточившись, переключается на дела насущные достаточно плотно, чтобы не думать о поцелуе, которым его обжег Гарри Саксон.
Поздно вечером Джон лежит в постели и читает свежий роман американского писателя Джека Лондона под названием “Алая чума”. Книга повествует о фантастических событиях, приведших к гибели человечества от страшного вируса, и имеющих место в таком отдаленном времени, как 2013 год. История об умирающем мире будоражит воображение Смита и заставляет вспоминать его собственные причудливые сны, сюжеты которых, должно быть, тоже составили бы неплохую литературную основу.
Джон описывает их в своем дневнике, когда может вспомнить по утру. Ему снятся удивительные небывалые вещи, многие из которых не уступят по масштабам и постапокалиптической мрачности роману североамериканского автора. Он сам в этих снах – будто бы и не совсем он, а некий безумный авантюрист и искатель приключений. У него даже нет имени, все называют его просто Доктор, именно так, с заглавной буквы, будто это должно обозначать что-то необычайно важное.
Иногда в этих снах он видит мир, который не встретишь и на книжных страницах. Это огромная планета, на которой будто никогда не кончается осень – краски на ней повсюду такие, которые можно встретить на Земле лишь в период увядания природы, но ярче, много ярче, даже трава не обычного ржавого пожухлого цвета, а жгуче красная, словно на ней всегда проливается кровь.
Иногда эта планета вспыхивает в сознании Джона Смита чудовищным пожаром, колоссальным и неистовым, готовым поглотить всю вселенную, как романная алая чума, но больше, опаснее, беспощаднее, и тогда он должен принять какое-то решение – важное, страшное и окончательное. Он чувствует себя палачом, приговаривающим к смерти самого себя, и просыпается в холодном поту.
А иногда, совсем редко, всего-то пару раз, ему снится, что он, ещё совсем ребенок, носится, смеясь, по этой алой траве вместе с другим мальчиком, темноволосым и очень хорошо ему знакомым, и им так весело играть с ним вдвоем, что они клянутся продолжать играть так всегда…
Окно в комнату Джона Смита распахивается.
Слышится скрипучий треск рассыхающегося дерева рамы, и Джон почти не удивлен, увидев, как с подоконника спрыгивает на пол с кошачьей легкостью Гарри Саксон.
- Добрый вечер, сэр, - произносит он светским тоном. – Я слышал, вы пострадали сегодня, и решил вас проведать. Надеюсь, ничего серьёзного не случилось?
Джон Смит поднимается на кровати, глядя в невозмутимое лицо Гарри, и видит, как насмешливо блестят его глаза.
- Вон! – велит ему Смит почти не дрожащим голосом. – Убирайтесь отсюда немедленно, иначе я обещаю вам самые крупные неприятности в вашей жизни.
Это заявление провоцирует взрыв веселого смеха. Мальчишка смеется так, как будто ничего смешнее никогда не слышал.
- Это какие же именно, сэр? – спрашивает Гарри, утирая выступившие слезы. – Прошу вас, расскажите мне.
С этим словами он приближается к постели Джона Смита, и тому вдруг кажется, что время замедляет свой ход, и что сейчас ему снится очередной фантасмагорический сон о тех событиях, которые не случаются с обычными людьми.
Время, возможно, и замедляется, повисая на стрелках часов густыми каплями, но Гарри Саксон двигается необыкновенно быстро, и вот уже во мгновение ока оказывается совсем близко от Джона Смита и склоняется к нему.
- Так какие же именно неприятности, сэр? – повторяет Гарри, и его голос звучит неожиданно ласково, но Смит понимает, что это обманчивая мягкость и фальшивая ласка, похожая на хорошо замаскированный капкан. – Мы ведь ещё даже не разобрались с моим наказанием, а вы уже грозитесь мне чем-то новым.
- Убирайтесь! – восклицает Джон, делая попытку подняться, и встает на ноги, болезненно морщась, когда чувствует разбитое колено. – Вы невыносимы, Саксон! Вы невозможны! Я сообщу о вашем недопустимом поведении директору и добьюсь того, чтобы вас отчислили!
Но юноша совершенно не выглядит напуганным и устрашенным.
Напротив, кажется, что ситуация забавляет его все сильнее.
Он вскидывает подбородок, и Джон Смит с ужасом понимает, как притягивает его к себе искрящийся взгляд мальчишки, вызывая желание не только смотреть на него, но и подчиняться той силе, которой физически ощутимо веет от всей его по-юношески тонкой, обманчиво хрупкой фигуры.
- Вы действительно хотите, чтобы я сейчас ушел, сэр? – спрашивает Гарри ровным тоном и делает к Джону Смиту шаг, оказываясь в неприличной и опасной близи, и качает головой. – О, но я так совсем не думаю.
Сердце колотится в груди Джона Смита с болезненно ощутимой скоростью, сверхсветовой скоростью тахионного движения в противовес принципу причинности, и его стук отдается в ушах, затуманивает разум, застит глаза, заставляет теряться ещё сильнее, чем обычно.
Гарри улыбается ему своей самодовольной многозначительной улыбкой, словно знает о Джоне что-то, чего не знает он сам, протягивает руку и касается прохладным пальцем его щеки.
- Я совсем, совсем так не думаю, - мурлычет он и неожиданно опускается перед Джоном Смитом на колени.
Его проворные руки быстро опускают пижамные штаны, и Гарри, глядя на почти парализованного ужасом Джона снизу вверх, поднимает на него свой магнетизирующий насмешливый взгляд.
- Простите меня, сэр, но сейчас я отчетливо вижу, что вы действительно хотите вовсе не того, чтобы я ушел.
У Гарри Саксона горячие губы.
Но это ничто в сравнении с тем, как пылает жаркая влажность его рта.

***

Джон Смит гуляет по лесу в одиночестве.
Находясь один, он чувствует себя уравновешеннее, сосредоточеннее, чем обычно, на него снисходит подобие покоя, и он пользуется этим, чтобы по возможности здраво обдумать приснившийся ему этой ночью сон.
Несмотря на то, что в этом видении не было ничего слишком уж бредового и странного вроде оживших манекенов или летающей синей будки, именно этот сон кажется ему самым необычным и волнующим из всех.
В нём он видел своего ученика Гарри Саксона, только тот выглядел гораздо старше, совсем уже взрослым мужчиной. На нём был костюм странного покроя, и его волосы были подстрижены короче, чем в жизни, но улыбка оставалась прежней – коварная, недобрая и даже, пожалуй, зловещая, а глаза лучились тем же опасным огнем.
Гарри обращался к нему в этом сне.
- Ты молчишь уже полгода, - проговорил он, - тебе самому не надоело?
Ответа он не услышал, поэтому продолжил, и с каждым словом недовольство всё сильнее проступало в его голосе, словно жило в нём постоянно, и не составляло особого труда пробудить его:
- Раньше тебя было просто не заткнуть, ты меня умолял, чтобы я к тебе прислушался, остановился и так далее. Может, пообщаемся, наконец, нормально, пока у тебя не атрофировались окончательно мозги?
Но вновь ответом была ему только тяжкая, напряженная тишина, и тогда черты лица Гарри заострились, и во взгляде всколыхнулся неприкрытый гнев.
- Ты испытываешь мое терпение, - произнес он сквозь сжатые зубы. – Может быть, мне состарить тебя ещё на тысячу лет, и тогда ты разговоришься?!
И вдруг в этом сне Джон Смит почувствовал себя невероятно старым и одряхлевшим, опустив взгляд на собственные бессильно лежащие на коленях руки, он увидел, что они собраны в морщины, усеяны пигментными пятнами, и пальцы его скрючены, как от стариковского артрита.
Но, несмотря на это ужасающее зрелище, он не испугался и продолжил безмолвно смотреть на Гарри, испытывая к нему странную жалость, из-за которых на его бьющихся сейчас в замедленном, вялом, нестройном ритме сердцах было по-настоящему тяжело, и та боль, что терзала его превыше остальной, была связана вовсе не с тем, что гибнет Земля, а с тем, что гибнет Мастер, замахнувшийся сейчас на него с открытой ладонью, грозящий чем-то жестоким, одержимый им, как демоном…
Когда Джон Смит проснулся, на его глазах были слезы, словно он оплакивал кого-то дорогого и бесконечно важного, существо, к которому был привязан сильнее, чем к кому бы то ни было на свете, и которого так сильно хотел спасти от разрушения и безумия, чтобы тот спас его от одиночества и пустоты…
День прохладен, и Джон Смит зябко передергивает плечами.
Все эти сны и видения, безусловно, что-то значат, и ему мучительно хочется понять их суть и смысл, пусть даже это означало бы для него нечто страшное и гибельное, а то и вовсе саму смерть.
В лесу никогда не бывает по-настоящему тихо.
Шумят птицы, квакают в траве лягушки, ветер перебирает листву деревьев, как пряди волос, хрустят под ногами ветки.
Но все-таки это не гулкие голоса большого города, от которых закладывает уши, поэтому Джон Смит распознает звуки шагов за своей спиной и оборачивается, чтобы встретиться взглядом с настигающим его Гарри Саксоном.
После того постыдного инцидента в своей спальне Смит избегал своего юного ученика, как только мог. Ему невыносимо было смотреть на его лицо и губы, которые он видел сомкнутыми на собственной плоти, и вновь представлял такими каждый раз, когда случайно ронял взгляд на Гарри.
Джона Смита терзал стыд и страх, мысли об ужасающем падении и нравственном разложении, о недопустимости подобных отношений между учителем и учеником. Поэтому, как ни старался Гарри вновь привлечь к себе его внимание, Джон Смит делал всё для того, чтобы оказаться от мальчика как можно дальше.
Но, если что-то в отношении Гарри и стало ему понятно, так это то, что тот очень настойчив в достижении своих целей.
- Добрый день, сэр, - приветствует его Гарри легко и беззаботно, словно ничего и не было между ними – ни того поцелуя в кабинете, ни тех чудовищных, в корне неправильных и невозможно сладостных прикосновений в спальне. – Я отвлекаю вас от раздумий в одиночестве?
- Здравствуйте, - роняет Смит тяжело и решает постараться сделать так, чтобы ограничиваться односложными ответами, - боюсь, что отвлекаете.
- О, как жаль, - говорит Гарри таким тоном, что становится ясно, никаких сожалений он не испытывается, - вы раните оба моих сердца.
- Прошу прощения? – Смит не может сдержать удивления, услышав прозвучавшую множественную форму.
- Я оговорился, сэр, - Гарри не скрывает довольной ухмылки при виде его интереса, - разве у кого-то может быть два сердца?
- Не может, - отвечает Смит сухо, - всего хорошего.
Он испытывает невольную досаду и ускоряет шаг, надеясь, что юноша поймет прямой намек, но тот, если и понимает, лишь следует за ним быстрее, пока не оказывается совсем близко, опять заставляя трепетать единственное сердце Джона Смита, и решительно хватает его за рукав.
- Долго мы будем играть в эти игры? – голос Гарри неожиданно звучит со всей серьёзностью, он выглядит напряженным и чуть ли не кусает губы от нетерпения. – Долго ещё вы будете избегать меня, сэр?
Издевательская интонация обращения сейчас доводит Джона Смита до бешенства. Он разгневан, он в ярости, и резко выдергивает свою руку из цепких пальцев мальчишки.
- Вы забываетесь, Саксон, - произносит он холодно и высокомерно, - что вы себе позволяете? Вам напомнить, кто из нас находится в вышестоящем положении?
Злой смех Гарри Саксона разносится по всему лесу, вспугивая стайку мелких птичек, вспархивающих с дерева.
- А вам напомнить, как я находился в нижестоящем положении перед вами на коленях, сэр? Я-то запомнил отлично, вы тогда так вцепились мне в волосы, и так жарко повторяли моё имя, жаль, что неправильное
Джон Смит обрывает его речь той самой пощечиной, которую ему так давно хотелось отвесить Гарри Саксону.
Алый след ладони проступает на светлой коже щеки, и в первый момент Джону Смиту кажется, что мальчишка сейчас набросится на него с кулаками, как вдруг…
- Какая ярость! Какой огонь в глазах, сколько жизни! – смеется Гарри. – Это был почти Доктор! Не блеющая человеческая овечка…
Этот неподдельно радостный смех оглушает Джона Смита, и он, растерянный, испуганный, стыдящийся своего недостойного порыва, не слышит слов Гарри.
- Простите меня, простите, - заикаясь, шепчет Смит, - я не хотел…
- Неправда, вы хотели это сделать, - усмехается Гарри, который почему-то выглядит не разозленным, а, скорее, удовлетворенным, - и так мне намного интереснее играть. Вы хотели это сделать, - повторяет он, хватая Джона за руку и поднося её к губам, - а я хочу, - юноша быстро целует ударившую его ладонь, - я хочу вас!
В этот момент он кусает Смита за палец с такой силой, что выступает кровь, и учитель громко вопит от неожиданности и боли.
Гарри снова смеется, и это ужасный смех счастливого безумца, который Смит вдруг узнает откуда-то, он звенит в его ушах, как уже звенел когда-то раньше.
- И я вас получу, сэр, - выкрикивает Гарри, удаляясь от него вприпрыжку, точно ребенок, который ждет желанного подарка, - потому что вы тоже хотите меня!
У Гарри Саксона острые зубы.
Но что ещё хуже, намного хуже, опаснее, и что пугает значительно сильнее, - его железная хватка.

***

Джон Смит боится возвращаться в свою комнату.
Он боится того, что Гарри Саксон будет ждать его там, приготовив новую ловушку, пустив в ход все своё месмерическое очарование, заставляя отступать перед ним снова и снова, отдаваясь на его милость и зная, что никакой милости получить от него будет нельзя.
Джон боится юного Гарри и того, что тот знает о нём.
Боится того, каким Гарри вырастет человеком, если уже сейчас, в нежном возрасте невинности этот мальчик похож на ядовитый газ, отравляющий душу, опасный настолько, что умеет прокрадываться даже в сны.
Джон боится того, что Гарри может использовать случившиеся между ними инциденты для шантажа, угрожая разрушить карьеру и всю жизнь учителя, запятнавшего себя преступной связью со своим учеником.
Джон боится его холодных глаз и горячих губ, всезнающего взгляда древнего старика и юного тела, все движения которого исполнены не обычной подростковой неуклюжести, а взрослого изящества, придающего ему сходство с хищным зверем.
Он боится его острых зубов и невидимых когтей, которые Гарри запустил в него так быстро и ловко.
А больше всего на свете Джон Смит боится того, что все эти ужасные, спутавшиеся в клубок, жгучие и сильные эмоции, которые пробуждают в нём мысли о Гарри, его прикосновения, простое присутствие и даже сам страх перед ним, который так остро испытывает Джон, больше всего похожи на влюбленность.
Он открывает дверь в свою спальню, уже зная, что Гарри находится там.
Интуиция или какое-то другое чутье подсказывают ему это.
Гарри стоит у окна, на нём нет никакой одежды, и полная луна висельников и сумасшедших льет на его кожу молочный свет, окутывая перламутровым ореолом.
- Добрый вечер, сэр, - говорит Гарри тихо и хрипло, - я решил не зажигать свет.
Джон Смит приближается к нему медленно, ощущая это движение как неодолимое, словно Гарри тянет его к себе за нить, веревку, канат или каторжную цепь, соединяющую их испокон веков.
На лице Гарри нет привычной насмешливой улыбки, он выглядит спокойно и даже торжественно, будто то, что должно произойти сейчас между ними, это некое священнодействие, вечный космический танец, в котором они ведут друг друга сквозь века, эпохи, время и пространство, их личная постоянная, константа, фиксированная точка их вселенной, не меняющаяся даже тогда, когда меняется все остальное.
Джон Смит смотрит на юное лицо, серебрящееся в лунном свете, и понимает, что Гарри снился ему не только прошлой ночью. Он видел его во многих снах, где тот носил другие лица и другие тела, как и он сам, менявший их так, как обычные люди меняют одежду.
Джон дотрагивается до его щеки, гладкой, такой невероятно гладкой и нежной, как бывает лишь в ранней молодости, и вспоминает, как это было когда-то, когда он тоже прикасался к нему вот так, и его кожа казалась такой же шелковой, и как целомудрен был их первый поцелуй, как случается лишь на заре жизни.
Гарри опускает ресницы, и сейчас кажется ему таким же ослепительно прекрасным, как был тогда, прекраснее серебряной листвы и золотых полей, рубиновой травы и сияющих солнц, столь прекрасным, что Джон не может устоять.
Он целует Гарри и по тому, как тот ему отвечает, понимает отчетливее, чем за всё это время, что век невинности миновал, что оба они спалены, выжжены дотла, что ничего уже не вернуть, как бы сильно этого ни хотелось.
Мастер вкладывает в свой поцелуй всю свою жажду, весь голод своей страшной одержимости, всё свое желание разрушать и плясать победные танцы на развалинах. Он вонзает в губы Джона Смита зубы, кусая до крови, стремясь причинить боль, наслаждаясь властью над слабым человеческим разумом, который подчинил себе так быстро, может уничтожить с такой легкостью, раздавить, упиваясь своим всесильем.
Он хватает Смита за руку и подпихивает его к кровати, взбирается на неё, становясь на колени, склоняется, опираясь руками, вперед, зная, что выглядит абсолютно непристойно, что представляет собой, во всём совершенстве искусственно наведенной юности, абсолютный соблазн, зная, что человек не устоит ещё раз, последний, зная, что сейчас он упьется своей местью Доктору – восхитительной, пьянящей, жестокой и беспощадной, зная, что вытащил из него, наконец, на свет подлинные желания, которые не так-то просто контролировать, когда не можешь ставить ментальные барьеры и прятаться за возводимыми веками стенами…
Мастер знает всё это, и Доктор знает, что он прав.
Мастер не знает лишь одного.
Джон Смит приподнимает его за плечи, берет за руки и смотрит ему в глаза, видя в них огонь, который кажется ему прекрасным даже сейчас.
Джон Смит произносит всего одно слово, говоря тихо, ласково, спокойно и умиротворенно, хотя его сердце сжимается от боли.
- Нет, - говорит он.
Потом он видит, что Гарри не понимает его или, что вероятнее, не верит собственным ушам. Тогда он собирается с силами и повторяет.
- Нет? – спрашивает Мастер, ему действительно кажется, что он ослышался. – Нет?!
Его лицо искажается от злости, ярость и безумие в глазах так сильны, что Смит резко отстраняется, будто Гарри дыхнул ему в лицо огнем.
Мальчик вырывает свои руки, и его трясет будто в припадке.
- Значит, нет?! – кричит он. – Ты продолжишь притворяться, Доктор?! Продолжишь всё отрицать? “Нет” даже сейчас, в убогом, жалком, тупом человеческом разуме?! Даже сейчас, когда ты действительно остался один?!
Гарри сжимает кулаки, но Джон отходит от кровати вовсе не потому, что его боится.
Он идет к окну и застывает там, поворачиваясь к Гарри спиной.
По шелесту одежды он понимает, что юноша одевается, по продолжительности процесса догадывается, что тот делает это тщательно и аккуратно.
По звуку оглушительно хлопнувшей двери – что Гарри ушел, и больше Джон его никогда не увидит.
По брошенному с ненавистью “Я уничтожу тебя!” – что, произнося эти слова, Гарри обращался не к нему.
А по тому слабому, едва различимому биению мысли, которое Джон слышит доносящимся из лежащих на каминной полке часов, - что Доктор испытывает облегчение от того, что всё уже закончилось.
И что он будет притворяться дальше столько, сколько хватит сил.

Конец

@темы: слэш, роман, драма, ангст, Симм!Мастер, Десятый Доктор, R, AU, фанфик

Комментарии
2012-02-26 в 12:05 

Удалено как спам.

URL
   

Копилка Хуниверса

главная