00:46 

The World Is Not Enough, слэш, цитата №20

Копилка Хуниверса
Название: The World Is Not Enough
Автор: Blueberry Psychoma
Бета: Рёсхен
Категория: слэш
Пейринг: Десятый Доктор/Симм!Мастер, Тета/Кощей, намеки на Десятый Доктор/Роуз
Рейтинг: PG - 15
Жанр: ангст/драма
Размер: мини
Статус: закончен
Дисклаймер: персонажи не мои, выгоду не извлекаю
Предупреждения: АУ после событий третьего сезона.
Аннотация: О том, как воспоминания обретают силу и о том, как они могу менять нашу сущность.
Примечания: работа выполнена на фест цитат "Беспредел по-галлифрейски".

20. ''Чтобы идти в будущее, надо избавиться от прошлого.'' (Форрест Гамп)

На одном из шумных базаров Ликерии, маленькой планетки, граничащей с Орионским поясом, Роза нашла стеклянные шары – такие были популярны на ее родине; под Рождество они стояли в каждой витрине, маленькие и большие, с белыми кусочками пенопласта, заменившими снег и разноцветными блестками, имитировавшими радугу. Под стеклянными небесами спали дома; окошки, отмеченные желтой краской, приветливо горели. На Ликерии шары были иными – стекло не было прозрачным, по поверхности ползли, искажая внутреннюю империю, волнообразные узоры, а мирки внутри изображали настоящие планеты. Названия их были заботливо обозначены на табличках возле каждого шара, но большинство из них Роза попросту не знала.
Они с Доктором редко покупали сувениры, это казалось абсурдным, ведь знакомство с большинством планет заканчивалось сражением с их недружелюбными их обитателями.
«Нам не хватает мелочей, – Роза отправилась на базар именно за этим. - В конце концов, мелочи и сближают». Сувениры, рукопожатия, миры, о которых знают только двое.
Пусть таким миром станет стеклянный шарик с маленькой планетой внутри, со стеклянными волнами в ее небесах и снегом, сыплющимся по приказу руки. Пусть.
Реакция Доктора была совсем не такой, как ожидала Роза. Он улыбнулся ее словам о подарке, повертел шарик в руках, заставив миниатюрную планету утопать в синтетических снегах, поставил на консоль ТАРДИС.
Если бы Роза путешествовала с ним чуть меньше, то могла бы обидеться. Но иногда казалось, что она путешествовала слишком много; Роза слишком хорошо поняла – ей удалось задеть Доктора за живое.
Он молчал, молчала и Роза, и лишь искусственный снег сыпался.
Укрывая. Пряча. Напоминая.

***

У них всегда было собственное место – дерево с шуршащей листвой, хребет, созданный, казалось, для того, чтобы за ним прятаться, и кусок неба, видный за переплетениями ветвей и нагромождениями камней.
Тета записывал что-то в блокноте – какие-то каракули, планы по созданию кораблей и устройств, который были столь антинаучны, что имели полное право называться волшебными. Кощей молча наблюдал за ним. За тем, как быстрые пальцы Теты теребят карандаш, перекатывая его по странице – это значило, что расчеты не сходятся. Чуть позже он взъерошит волосы и гордо протянет Кощею очередной гениальный чертеж. Вот только слова «Посмотри, что я сделал» непременно превратятся в «Ты, конечно, сможешь исправить ошибки в расчетах?»
Совсем как на уроках.
Ветер спускается из-за скал. Треплет волосы, и Тета улыбается, сдувая со лба непослушную прядь. Они убегают сюда, несмотря на все запреты, сидят вдвоем, наблюдая за окружающим миром.
Тета кладет голову Кощею на колени – смотреть не на небо, но на его отражение стало привычным. Оранжевые блики отражаются причудливо, кажется, что глаза загораются изнутри. И там, внутри Кощея горит злой, закатный огонь. Оранжевый, красноватый, немного безумный. Наваждение пропадает, когда Кощей наклоняется, и его глаза вновь становятся просто глазами, чуть голубыми, чуть серыми – Тета не может определить цвет.
На расстоянии сантиметра они кажутся почти прозрачными, стеклянными, а потом он уже не смотрит, закрывает глаза.
Только их место – огненное небо, теплая земля и дерево, под которым они привыкли сидеть. Позже Тете покажется, что Кощей пахнет листвой. А пока у него нет времени описывать, осмыслять и определять то, что он чувствует.

***
На другом конце дома скрипнули половицы – едва уловимый шум, заглушаемый порывами ветра, настойчиво и нетерпеливо стучавшего в окна и стены непослушными намокшими под дождем ветвями. Ночь была сырой, недружелюбной к путниками и спящим. Лучшей, чем огонь, защиты от ночных гадов еще не придумали, но ночные светильники, особенно те, что устанавливают в детских, дают слишком мало света. Лишь ощущение уюта, исчезающее с первыми раскатами грома за окнами.
- Читай дальше, Питер.
- «Ни одна лягушка, ни одна ящерица, ни одна крыса не должна была ускользнуть с погребального костра, а иначе душа вампира сможет сбежать, и, скрываясь в ночной тьме, сливаясь с сумрачными часами, будет он караулить новых жертв, набирая силы».
- Все понял? - девочка, одетая в ночную рубашку, недовольная и заспанная уставилась на маленького мальчика, сидевшего перед ней. Ей нравилось пугать его, а еще больше наблюдать за тем, как он пугает сам себя, забивается под кровать, накидывая на голову теплое одеяло.
- Я хотел, чтобы ты дала мне сказки, - протянул малыш, с опаской разглядывая ярко раскрашенную страницу, на которой и говорилось о способе убийства вампиров.
- Сказки ничем не помогут, когда придут они… - она произнесла это шепотом.
Половицы скрипнули снова, на этот раз ближе, словно кто-то из дальних комнат осторожными шагами передвигался по направлению к детской, туда, где горел свет.
- Слышишь? – она думала, что сквозняк продолжит шутку наилучшим образом, - Там кто-то есть…
Мальчик отчаянно замотал головой.
- Я посмотрю, - Лиза заговорщески подмигнула брату.
Босые – мама бы заставила надеть тапочки, но ее не было дома – ноги прошлепали по полу, с хрустом повернулась дверная ручка, раздался скрип. На мгновение в комнате стало тихо, Питер старался не дышать, сидел спиной к двери, не желая видеть того, с чем предстоит столкнуться сестре. А после тишины, после оглушающей, неправдоподобной тишины раздался треск, резкий всхлип и гортанное, жуткое рычание.
Питер не мог обернуться. Так бывает – ты чувствуешь, как кто-то смотрит на тебя, сковывает взглядом, зачаровывает, точно удав свою маленькую, беззащитную жертву.
Так бывает – ты чувствуешь, что поворот головы может стоить тебе жизни.
- Оставайся на месте! Просто стой, где стоишь! – мужчина, влезший в окно, не пугал, он просто произносил то, что Питер и так знал. Вот только на роль спасителя незнакомец никак не годился – длинный плащ, вымазанные в грязи кеды – супергерои выглядят иначе.
- Привет, я Доктор. Слушай меня, и все будет хорошо! Не оглядывайся, ни в коем случае не оглядывайся…Договорились… - он сделал выразительную паузу, на месте которой должно было быть имя. Как будто время знакомиться в такой момент!
- Питер. Но вы же смотрите…
- Я видел и не такое, Питер. А вот тебе рановато забивать голову всякими глупостями.
Мужчина приблизился, и Питер заметил странный предмет в его руках. Но спрашивать, что это, как и узнавать, как тот проник в дом, было не время.
Ощущение, что тебя убьют, стоит лишь повернуться, не способствует приятной беседе.
Доктор миновал кровать, где сидел мальчик, направляясь в гостиную. Ворчание же становилось тише, то, что издавало подобные звуки, по видимому, проследовало туда же. Они покинули комнату, дав знать о своем присутствии скрипом половиц, и это было замечательно, если бы не одно «но». Питер понятия не имел, куда подевалась Лиза.

***
Твари появлялись на Земле стихийно – то больше, то меньше. Во все времена они были вестниками чего-то большего, стервятниками, прилетевшими в тот момент, когда жертва не испустила еще дух. Вторжения и крупные кораблекрушения, налеты космических пиратов, изображавших из себя примерных граждан Соединенного Королевства – все эти события можно было предсказать, наблюдая за Тварями.
Мерзкие существа, имевшие множество имен, но не откликавшиеся ни на одно из них, хищные, склизкие, царапающиеся в двери, точно бездомные собаки и забирающиеся в окна по водосточным трубам. Когда-то один весьма удачливый торговец с планеты Одет завез Тварей, посчитав, что они послужат заменой собакам, но оказался совершенно не готов к царившим у викингам порядкам, а потому долго не прожил. Твари же расплодились, размножились, заняв места среди фольклорных легенд, пантеонов языческих богов и страшных сказок, рассказанных ночью.
Бороться с ними не имело смысла, Доктор прекрасно знал это. Знал он и то, что напитавшаяся дождем, пролезшая в дом тварь могла убить всех его обитателей. А потому первое утверждение теряло всякий смысл.
Мальчика удалось спасти, он так и просидел на кровати, разглядывая открытое Доктором окно, девочку же Тварь настигла прежде. Со столькими смертями, надежда на то, что они были безболезненными, теряет всякий смысл.
Сама же Тварь, продолговатая ящерица, похожая одновременно на хамелеона и крупную рыбину, лишенную чешуи, скрылась в вентиляционном люке. Оставалось только догадываться, куда лежал ее путь. Твари никогда не возвращались в те места, где уже охотились, никогда не объединялись в стаи и были почти всегда неуловимы.
Когда Доктор подошел к кровати, Питер поднял на него глаза. Затуманенные, застывшие, точно у дорогой куклы. И прежде чем они снова стали глазами маленького мальчишки, губы Питера произнесли: «Он идет».
И еще раз. И еще – Питер повторял одно и тоже монотонно, не понимая, что делает, и не желая выходить из транса. Доктор потряс его за плечи, приподнял веки; мальчик не реагировал, и какое-то время в комнате не слышалось ничего, кроме кажущегося бесконечным рефрена: «Он идет».

ТАРДИС была припаркована неподалеку, сливаясь с темным переулком. Это был серый квартал, не заслуживающий долгого описания. Бесконечные дома стояли ровной чередой, точно выстроенные для определения порядковых номеров. В таких кварталах живут те, кто может позволить себе отдельный дом, дорогую машину, но еще не настолько богаты, чтобы быть не такими, как все.
Доктор оказался на Земле случайно, без цели, программы, и спутника. Роза в таких случаях вела его на самые оживленные площади, в гущу событий, лиц, государственных флагов, в какой бы стране они не находились. Доктор в таких случаях просто парковал ТАРДИС.
Все потеряло смысл с тех пор, как в самую высь любимого усыпанного звездами, похожими на праздничные конфетти, неба взлетели искры погребального костра. Яркие цвета, цвета празднеств и украшений, изысканных цветов и самых безопасных машин вспыхивали огненными красками. Доктор предпочитал не называть времени, когда это случилось. Было до и после. До – жестокое, безумное, привычное, такое, как Мастер, и после – холодное, пустое, белое, как саван. Осиротевшее после.
Тела повелителей времени горят долго. Мастер, словно и на погребальном костре усмехается, преподнося очередную пытку.
Вспомни, как горел твой дом! Как к раскаленным, точно пропитанным парафином небесам взлетали огненные языки, облизывались, трещали и жадно поглощали миллиметр за миллиметром родного, близкого, казавшегося вечным Галлифрея.
А еще повелителям времени почти никогда не снятся сны, отрывков собственных жизней слишком много, не хватает памяти и ночных (хотя что такое ночь, когда в твоем распоряжении вся вечность?) часов.
Доктор бродит по улицам, путешествует, но ноги раз за разом приводят его к тем местам, где догорал погребальный костер.
Иногда он замечал Тварей, большинство были подобны ночным шакалам или же птицам, которых так много в этом городке. Неуловимые, не приносящие ни пользы, ни вреда.
Другие же, напротив, были довольно агрессивны, забирались в дома через дверцы для домашних животных. Это и заставило Доктора задержаться, он не мог сказать, что вызывало необычное их поведение.
Встреча с Питером оказалась решающим событием, переломным.
«Он идет». Вот что сказал маленький мальчик, сестра которого только что рассыпалась в прах. Должно быть, это был очень страшный кто-то. Очень знакомый кто-то. Неотъемлемый, как биение сердец и пульсация крови в голове.
В первый раз с тех пор, как последние искры растворились в звездной синеве, Доктор заинтересовался, почувствовал вкус и сладость опасности – о, Тета всегда умел с ней справляться.

***

- Тета?
Голос звучал, но с новой, непривычной силой. Он ломался, что доставляло Кощею, старавшемуся вести себя как можно тише, массу неудобств. Тета моментально проснулся, уселся на кровати, уставившись на разбудившего его друга.
Кощей уже давно заметил – сколько бы энергии Тета не бросил на осуществление очередной проделки, вид у него так и останется заспанным. Всклокоченные волосы, встрепанный вид – таким Тету привыкла видеть вся Академия. А вот по-настоящему сонным, с глазами, не обретшими еще задорный блеск, видел его только Кощей.
Одна проблема – голос.
Кощей приходил в комнату Теты, забирался под одеяло и досыпал позолоченные рассветом часы, положив голову другу на плечо. Но в этот раз тот проснулся, сел, подтянув ноги к груди, и вопросительно уставился на Кощея. Тот сник, съежился, почувствовал себя так неуютно, насколько это возможно. Раньше в прозрачном, эфемерном полусне они не задумывались ни о чем. Теперь же оба проснулись.
- Доброе утро, - первым нашелся Тета.
- Доброе, - согласился Кощей.
И в синем, укутанном тенями мире комнаты повисла тишина. Но затем Тета чуть приподнял край одеяла, доверчиво приглашая к себе. И Кощей мигом очутился рядом. Замерзший, недовольный и сонный.
Волосы у Кощея были мягкими, черные пряди щекотали плечо Теты – приятно и интимно. Они щекотали кожу, едва дотрагиваясь до нее, и ощущение рассыпалось искрами под кожей. Огненно. Колко. Он замерз, по спине бегали мурашки, а кожа Теты, напротив, была горячей, обжигающе шершавой.
Противоположности. Горячий и холодный. Отважный и холоднокровный. Точно близнецы, глядящие друг на друга с разных сторон зеркала. Из параллельных миров, которым не надо было соприкасаться.
Тета заворочался, сбросив голову Кощея со своего плеча, и когда тот открыл глаза, скуластое, чуть заостренное лицо Теты оказалось прямо перед ним. В полутьме не было видно глаз, но Кощей готов был поклясться – их блеск не был больше безжизненно-матовым.
Они лежали вплотную друг к другу, соприкасаясь кончиками носов. Притянутые на максимально возможное расстояние противоположности, два края разошедшегося мира, два кусочка реальности, еще не успевшие в ней затеряться.
Достигнув определенного расстояния, молекулы начинают отталкиваться друг от друга. Отчаянно, совсем как все разумные существа, узнавшие, что в своей уникальности они почти идентичны другим.

***

Шар, так и оставшийся на консоли, напоминал о Розе. Стеклянная сфера с собственным миром внутри чуть потрескалась из-за многочисленных и неудачных приземлений, но узоры продолжали свой танец. Неспокойные, изящные и неуловимые, как воспоминания.
Доктор повертел шар в руках, стекло чуть нагрелось от ТАРДИС, стало теплым и чуть запотело – из-за трещин сложно было увидеть, что происходит внутри, только отблески узоров, очертания всполохов еще можно было наблюдать. Была еще одна причина, по которой Доктору так дорога была эта планетка, эта игрушка, предназначенная для каминных полок и книжных шкафов. Она напоминала ему о Галлифрее. Воспоминания о чем-то большом, колоссальном, навсегда оставленном в прошлом и запертом в такой же сфере, во временной петле, из которой нет выхода, соединились с заснеженным миром шара. И каждый раз, стоило взглянуть на подарок, сиротливо стоявший на консоли, становилось больно, и совсем чуть-чуть сладко – шарик был не только осколком воспоминаний, но и частичкой Розы, оставленной на память.
Он много раз наблюдал за ней, за год, два, три до их встречи. Смеющаяся девчонка, непослушная и, если быть честным, незнакомая. Они познакомятся позже, ее волосы станут короче на несколько сантиметров, юбки сменят джинсы, а Микки перестанет быть центром Вселенной. Они встретятся, когда Розе захочется чего-то большого, в тот год, когда она впервые взглянет на звезды. Взглянет с любопытством, страхом и неуверенной тоской по кому-то, кого, возможно, еще не встретила.
Воспоминаний было много. Он ловил себя на мысли, что вот-вот погрузиться в них окончательно, но старался не позволять себе этого. Мир без Доктора не лучше места, даже если у самого Доктора нет места, куда можно было бы вернуться.
Впрочем, в настоящее время было кое-что, что его беспокоило, и занимало все внимание.
Участившиеся случаи нападения Тварей были только первым звонком, который он чуть было не пропустил. Вторым стала фраза, оброненная мальчиков, спасенным от монстра в его доме. Очевидно, он не понимал, что говорил, а просто произносил текст, нашептываемый кем-то. Очень страшным кем-то.

Это случилось, когда Доктор прогуливался по улочкам викторианского Лондона, не такого шумного, как современный и не такого непредсказуемого, как Лондиниум, еще не покинутый римлянами. Несмотря на события, которые происходили здесь, на убийства и грабежи, преступления, с которыми не справлялась здешняя полиция, в полуденные часы казалось, что здесь не может произойти ничего дурного. Толпа людей смеялась, заходилась смехом, похожим на собачий лай, ссорилась, жила своей особой жизнью, в которую очень просто было влиться. Над базарной площадью витал дух обмана, легких денег и приправ, совсем скоро оказывающихся в корзинах заботливых хозяек.
Путешествуя с Розой, Доктор редко менял свои костюмы, подстраиваясь под моду соответствующей эпохи. Не стал менять и теперь. Мостовая была намного грязнее, чем улочки современного Лондона, но его кеды привыкли и не к такому. Доктор шел сквозь толпу, плыл между людей, точно меж волн, колеблющихся и непредсказуемых.
- Он идет.
- Что?
Невысокая девушка, опрятно и хорошо одетая поймала его за рукав, что никак не соответствовало манерам ее века.
- Он идет, - повторила она, не поднимая глаз.
Из-за опущенной головы и разницы в росте создавалось впечатление, что незнакомка уставилась в грудь Доктора, туда, где под кожей стучали два сердца повелителя времени.
Казалось, она отсчитывала удары. Один. Два. Три. Четыре. И заново.
Кто угодно мог посчитать подобный сердечный ритм странным, но не каждый сумел бы определить это при первой встречи, с расстояния равного полуметру. И тем более не на шумной базарной улице.
- Кто ты? – Доктор схватил ее за плечи, встряхнул, но ее глаза остались блеклыми, неподвижными, невидящими. Такие глаза бывают у тех, кому не суждено увидеть солнечный свет. У нищих, стоящих на папертях и тянущих руки к безразличным прохожим. У покрытых струпьями и обернутых в зловонное тряпье старух. У уличных музыкантов, сжимающих свои инструменты, будто нет в мире ничего дороже и прекраснее. У тех, кто слышит мириады оттенков, тонов и полутонов, облекая их в воображаемые, но не менее яркие цвета.
Так что слышала она?
Один. Два. Три. Четыре.
Он идет.
- Кто?! Кто идет?! – Доктор встряхнул девушку, точно она могла помочь. Она была всего лишь чревовещателем, куклой, послушно открывающей рот, с пустотой внутри и ниточками, привязанными к безжизненным рукам.
- Что вы делаете с моей дочерью?! – рядом с ним возникла, подобная огненному вихрю женщина. Всклокоченная из-за быстрого бега сквозь окружающую толпу, с корзиной на перевес, чересчур пышно одетая и крайне, крайне рассерженная.
Будь Доктор чуть менее взвинчен, улыбнулся бы – именно такой была Донна Ноубл, женщина, которая отказалась стать его спутницей, но сумевшая не только испугаться, но и попытаться им командовать.
Доктор отпустил плечи девушки. Та осталась стоять, не двигаясь, не узнавая мать. Через несколько минут она будет в порядке, как и спасенный мальчик; останется только неприятный осадок и несколько странных воспоминаний.
- Он идет.
Тихий голос почти потонул в гомоне улице, суматошной, не подозревающей о страхах тех, кто ее населяет. Звонкий стук конских копыт, голоса, слившиеся в единый, обладающей тысячью и одним оттенком, треск ломавшихся досок и шепот, сговаривавшихся о цене покупателя и продавца – все это прятало свой истинный смысл, скрывало действительно важные слова, превращало их в элемент какофонии. И все же, несмотря на резко прокричавшего что-то рядом мальчишку, чей-то недовольный возглас и ржание пегой кобылы, Доктор услышал. Услышал слова, слетевшие с едва двигавшихся девичьих губ.
- Он идет, - сказал чревовещатель – Тот, кого ты ждешь.

***

В громадной усеянной гаснущими и снова загорающимися звездами Вселенной было только одно существо, чьего прихода Доктор ожидал. Оставалось только понять, как близко друг к другу находились они теперь.
Во всех Вселенных, во всех мирах молекулы притягиваются, образуя формы. Уродливые, покрытые коростой и хрупкие, почти невесомые – все формы состоят из мельчайших частичек, держащихся друг за друга, выстраивающих ровные ряды себе подобных. Но если расстояние становится слишком малым, они отталкиваются вновь, прерывая контакт и нарушая непрочную связь. И десятилетия, потраченные на ее установление, рушатся, срываются в пропасть, точно и не было их.
Чтобы построить что-то новое, нужно разрушить старое.
Чтобы идти в будущее надо избавиться от прошлого.

Шарик, по-прежнему стоящий на консоли ТАРДИС, окончательно треснул. Похоже, он не был рассчитан на долгие путешествия и весьма ощутимые приземления. Трещины пошли от вершины стеклянного купола, накрывшего игрушечную планету, расползлись к ее краям, туда, где стекло соединялось с полупрозрачным минералом. Такого на Ликерии было полным полно, а местные сувениры приелись даже самым неразборчивым туристам.
Доктор взял шарик в руки, вздрогнул - маленький осколок больно клюнул в руку, прежде чем упасть на пол. Миниатюрная песчинка из стекла и света мигом затерялась на полу, искать ее не было смысла.
Повелитель времени, так много значения придающий детской забаве.
Спаситель Галактик, которому и пойти-то некуда. Вечный странник с вечностью, вплавившейся в плоть, вросшей в нервную систему, отражающейся в глазах. Что ни говори, а быть ходячим (а тем более, бегающим) парадоксом Доктору нравилось.
Он не заметил, откуда появился огонь. Алая молния метнулась из одного угла в другой, сталкиваясь со стенами, порождая искры и неистово, исступленно носясь вокруг Доктора. Следом за ней, из огненно, неправдоподобно-рыжих искр выросло пламя, трескучее и одновременно ревущее, жаждущее поглотить все на своем пути. За одну секунду оно запомнило все вокруг, стены окрасились рыжим, янтарным, непостоянным цветом – то были отблески языком пламени, то было само пламя. Но Доктора оно, точно обладая разумом, не тронуло.
И следом за треском, за животным воем, точно в огне притаилось что-то голодное, что-то жадное и одновременно испуганное, из самого огня появилась фигура. Видны были лишь очертания - мужской силуэт, обтянутый чем-то похожим на саван, распростерся на полу. Но чем ближе Доктор подходил, чем невероятнее, тем больнее казалось то, что он видел перед своими глазами.
Это был Мастер.
Он лежал на полу, прикрытый тлеющими лохмотьями, часть из которых прилипла к покрасневшей коже. Ошметки ткани, прикрывавшей его, обратились пылью, пеплом, искрами и пламенеющими кусками, прикрывающими нагое тело. Мастер был обнажен, насколько это было возможно – нижняя половина прикрыта одеждой, верхняя лишена ее. Его левое плечо было лишено кожи, она облетела, смешавшись с пеплом в медленно угасающем пламени. Остались лишь напряженные мышцы, покрытые миниатюрными гнойниками, мышцы, каждое движение которых, стоило неимоверных усилий.
Мастер находился на расстоянии равном нескольким шагам, но Доктор не спешил приближаться. Слишком больно было бы ошибиться, принять человеческое или же гуманоидное существо за того, кого не должно было существовать.
Но сомнений исчезли. С самого начала, с огненного треска в ушах и яростного неумолимого стука в ушах, Доктор понял – перед ним именно Мастер. И тогда расстояние между ними стремительно сократилось.
- Мастер…Как? – Доктор чуть приподнял его, удерживая при себе и одновременно воскрешая момент из прошлого.
«Вэлиант», невыполненное обещание, выстрел…
Повелитель времени в его руках был в сознании. Кожа от скулы до подбородка была рассечена, края раны расходились в улыбке – чуть припухшая кожа покраснела в тех местах, где огонь не трогал ее. Кое-где она была коричневой, будто слепленной из разных кусочков мяса, обуглившейся, безжизненной.
Та, половина губ, что еще могла двигаться, сложилась в довольную усмешку. Уголок губ чуть приподнялся, но зрачки сжались – каждое движение причиняло боль.
- Неплохо, а? Старое тело, новые надежды. Пришлось немного попотеть, но результат того стоил.
Он жив. Он жив. Жив. Мысль пульсировала, не давая выдохнуть, не давая мыслить, заглушая и подчиняя ритм сердец.
Мастер хватил Доктора за руку. И, пока тот не опомнился, приложил его раскрытую ладонь к одному из ожогов. Кожа в этом месте была горячей и склизкой, точно сама могла обжечь, влажной от гноя из лопнувших волдырей. Грудь, руки, ноги были испещрены красными, расположенными на равном расстоянии друг от друга шрамами – кожа по их краям была заметно темнее, обуглилась, а из середины капал гной. Хуже Мастер не выглядел даже тогда, когда, подогреваемый ненавистью и жаждой жить, заживо разлагался, напоминая легендарный демонов, Смертей, культы которых так распространены на многих планетах.
Мастеру было больно, он сжал зубы, но продолжал держать руку своего врага. Лицо Доктора, касавшегося умирающей, жарко дышащей плоти, стоило боли, ожидания и, господи, конечно же, это стоило воскрешения!
- Исцелишь меня? – белые зубы обнажаются в улыбке. Он ценит себя, и хочет жить, чуть больше он ценит смятение и боль в глазах Доктора.
Сцена на Вэлианте повторяется с карикатурным, гротескным соответствием. Доктор опускается на колени; полы длинного плаща обгорели, кеды измазаны в грязи, но он просто не способен обращать на это внимание. Лохмотья на Мастере, прилипшие к коже выглядят намного хуже.
Он опускается на колени, и уверенным жестом убирает руку Мастера, аккуратно, точно и правда намерен исцелить, Доктор смыкает руки за его спиной. Кончиками пальцев касается неповрежденной кожи, вздрагивает, случайно дотронувшись до ожогов.
Он, как и тогда, на «Вэлианте», просит простить его. Доктор заранее извиняется за то, что было, за то, что будет и за то, что никогда не случается. Он извиняется даже за поступки, совершенные Мастером, за убийства, за год которого не было – десятки лет умещаются в одном «прости».
Мастера всегда поражала эта наивность, вера в грядущие перемены и, наконец, непонимание того, как раздражает его, Мастера, жалость и сострадание. Доли секунды замыкаются в петлю – он полусидит в объятиях Доктора чуть дольше, чем нужно. На миг ему чудится пряный, морской запах, перламутровые сумерки, сменяющиеся оранжево-огненным рассветом на Галлифрее, и комната Теты с накрепко – вдруг кто увидит – задернутыми шторами.
А потом он резко отбрасывает Доктора в сторону, неуклюже поднимается, возвышаясь над ним, сжимая кулаки. Под ногами что-то хрустит, не опуская глаз, Мастер знает, что окончательно растоптал шарик, над которым так трясся Доктор. И, раз сферы, хранящей воспоминания, больше нет, то время как никогда подходит для действий. Мастер не вернулся бы просто так.
- Зачем я здесь, а? Наш Доктор был так занят моим воскрешением, что не заметил самого главного. Кое-чего очень-очень важного. Подумай, зачем я здесь.
- Ты всегда возвращаешься, - он закипает, в отличие от Мастера он глядит на осколки, медленно, но верно переполняясь уверенностью - они снова стали врагами. Воскресший из мертвых Мастер не склонен был менять свои наклонности.
- Тебе не показалось странным, что Твари всегда объявлялись там, где появляешься ты?
- Я появлялся там, они стали довольно агрессивны, но я не знал, с чем это было связано. И какое отношение имеешь к этому ты?
- Везде, где появлялся ты, появлялись они, следовали по пятам, глазели, надоедали. И ты, наверное, решил, что вот-вот произойдет нечто. Потом люди, самые обычные, простые жалкие люди говорят: «Он идет».
Он улыбался шире, болезненнее, слегка качнувшись, сделал несколько шагов назад, чтобы не упасть; обожженные ступни нещадно саднили.
- «Он идет». Часы отбивают четыре удара, девочка на базаре, ха, было непросто управлять ей, ведет отсчет, неужели оставались хоть какие-то сомнения? Лопается сфера, разлетается осколками, и появляюсь я. Ничего не напоминает? Могу дать подсказку, Твари следовали за тобой.
- Что?
- Все случилось, как тогда, на краю Вселенной, среди глупых людишек, стремящихся найти утопию. Тогда у меня были часы. Подумай, что было и у тебя. Разница лишь в воспоминаниях – я помнил все, все это время сгорал заживо в этой… - его ноги были босы, но он с ненавистью надавил на стеклянное крошево, стирая его в пыль, а собственные ступни превращая в месиво, - пока ты зализывал раны, жалел себя, шатался по Вселенной, я находился рядом с тобой. А теперь ты должен запомнить одну очень важную вещь.
- Что ты хочешь?
- Называй меня Мастером, ты привыкнешь, обещаю. Или…может, «Доктор» подойдет больше?
- Что. Ты. Хочешь.
Настал черед Мастера опуститься к нему, он с трудом присел, опираясь на кулаки, почти навалился на Доктора. Его неровный, неправильный даже для двух сердец ритм слышался совсем рядом, точно не существовало преград из ошметков кожи, обнаженных мышц, белых костей.
- Я хочу, чтобы меня никогда не существовало. А потому запомни раз и на всегда, ты – единственный выживший из повелителей времени. Единственный, одинокий, как и тогда, в Академии, где у тебя никогда не было лучшего друга…
Он помедлил.
- А вот это можешь не запоминать.
Расстояния между ними больше не было, был морской запах, тепло, сменившее обжигающий гной ожогов, был сумеречный перламутр. Мастер поцеловал его, легонько прикусил нижнюю губу, ожидая момента, когда Доктор сдастся.
Чуть дольше, чем надо, несколько секунд, которых хватило на все объяснения, на все ссоры и примирения.
- Чтобы идти в будущее, надо избавиться от прошлого, Доктор.
- Что ты имеешь в виду?
- Меня больше не существует, зато есть ты. Новый ты. Неплохо, правда? Представь тысячи планет сгорят одновременно, лишь только тебе захочется вспомнить о нашей. Очень удобно держать при себе то, что вызывает воспоминания. Поэтому ты держал своих…питомцев?
- Прекрати, они люди. Просто люди.
- Мне все равно. Просто запомни, что тебя больше не существует.

Меня никогда не существовало…
Тебя никогда не существовало.
У тебя никогда не было близкого друга. В Академии ты был один, никто не помогал тебе, никто не приходил. Может, именно поэтому ты вырос таким жестоким?
Я был один?
Да, один.

***

У Теты всегда было собственное место – дерево с шуршащей листвой, хребет, созданный, казалось, для того, чтобы за ним прятаться, и кусок неба, видный за переплетениями ветвей и нагромождениями камней.
Тета записывал что-то в блокноте – какие-то каракули, планы по созданию кораблей и устройств, которые были столь антинаучны, что имели полное право называться волшебными. Очень часто ему было обидно, обидно до дрожи в голосе и сжатых за спиной кулаков – почему никто не понимает его чертежей, почему его избегают? И почему никто еще не понял, насколько он, Тета, гениален? Он смог бы править планетами. Не только Галлифреем, с его слепящей глаза листвой, душными классными комнатами и отдающими казарменным духом правилами.
Нет. Тета мог бы править солнечными системами, мог бы путешествовать, чтобы слава о нем тянулась из галактики в галактику.
Тета приходил под дерево очень часто, ветер трепал его волосы, а нарушивший правила Академии в очередной раз Тета наблюдал за окружающим миром. Он клал голову на большой корень, выглядывающий из земли, смотрел, как небо застилают золотистые облака.
Он считал, что мечтают только те, кто слаб. И все же, под медно-красным деревом он мечтал, что у него появится друг, с которым и Вселенная покажется маленькой.

***
Доктор очнулся, но не увидел ничего, что напомнило бы ему о произошедшем. Стены ТАРДИС не были покрыты копотью, не было ни ошметков кожи, ни полуобгоревшей одежды. Ничего этого никогда не происходило, разве что стеклянный шарик, купленный им на Ликерии, планете туристов и мошенников разлетелся на мелкие осколки. За несколько месяцев, которые Доктор провел то и дело встряхивая его, заставляя огоньки под стеклянной сферой пылать., он успел привыкнуть к игрушке. Настолько, что подумывал, не отправиться ли ему на Ликерию, всегда беспокойную и шумную.
Последнее, впрочем, не радовало – в последнее время все чаще и чаще ему казалось, что в его голове звучат барабаны. Четыре удара, похожие на звук его собственного сердцебиения. Шум в голове не мешал думать, не был помехой для достижения целей, но иногда казалось – даже наедине с собой Доктор не был одинок.
Подумывая о том, куда стоит отправиться, Доктор уставился на себя в зеркало – на краткий миг ему показалось, будто оттуда взирает кто-то другой, старый приятель, до неузнаваемости изменившийся, забытый друг, из дружбы с которым ты вырос, будто из детской одежды. Такое случалось довольно часто – Доктор привык ощущать в себе что-то, что звало его подчинять, разрушать, атаковать, а после удовлетворенно рассматривать результат, привыкая к хозяйскому положению.
Его внутренний голос подсказал ему лететь к Земле. И кроме того добавил: «Помни, кого-то из нас никогда не существовало».

@темы: фанфик, слэш, драма, ангст, Фест цитат "Беспредел по-галлифрейски", Тета, Симм!Мастер, Кощей, Десятый Доктор, R

URL
Комментарии
2011-04-05 в 10:36 

Бандит в Красной Маске
what a mystery this world.
браво. это...
слов не осталось.
просто шедевр.

2011-04-05 в 11:29 

касмунд, благодарю, рада, что понравилось!
Автор.

URL
2011-04-05 в 13:18 

amallie
What is life? A frenzy? An illusion, a shadow or a fiction?
Очень сильно и так атмосферно, что просто дух захватывает и дыханием перехватывает :hash2:
И Тета с Кощеем получились такими живыми :crzalien:
И идея мне очень симпатична, люблю подобное, в общем, мы в восхищении :crazylove: :hlop::hlop:
Спасибо, автор! :white:

2011-04-05 в 13:47 

amallie, оу, автор польщен :pink: Спасибо!

URL
     

Копилка Хуниверса

главная